Музыка: Карл Хламкин & Олег Маряхин



Кто в Москве, приходите, будем рады.

Все это в рамках Биеннале поэтов, которое начинается сегодня.

Я думаю о тихих-тихих переходах,
Неспешных переменах,
Внезапном осознании,
Поисках себя,
Чужих голосах,
Фотографиях актрис,
Звуке взлетающего самолета,
Десяти банкнотах разной стоимости,
Подушечках пальцев,
Убегающих днях,
О тишине после сказанного
И о замечательной дружбе.
Потом я прерываюсь на некоторое время,
Отвечаю на твой звонок, отправляю письмо,
Распахиваю окно, доедаю бутерброд,
Говорю: «Здравствуйте!»
И снова думаю – о потерянных находках,
О найденных пропажах,
О пропасти и водопаде,
О девяти часах утра,
О звонком смехе,
О поезде до столицы
И о пальто цвета беж.
Все это позволяет почувствовать
Совершенно определенно и четко,
Что наши молитвы
Одинаковы.

***

это был не я, кто звонил ночью и говорил с тобой, это был не мой голос.
это был не я, кто прятался от дождя в какой-то варшавской телефонной будке,
продрогший, с мокрыми волосами, с каплями, стекающими по расколотому ртом лицу,
тот, чьи губы двигались в темноте, открываясь как живая, самостоятельная рана,
как зев мусоросборочной машины, пожирая никому не принадлежащие ошметки прошлого.
это был не я, хотя мне бы пришлись по вкусу такие мелодраматические ситуации.

пальцы, которые набирали номер и за ожиданием ответа крутили провод, были не мои,
не я, когда разговор прерывался, бил трубкой о глухое, неподатливое стекло.
эта истерическая фигура с размокшей тенью, прильнувшей к спине, был не я.
скорее это мог бы быть твой сосед, который в это время в одиночестве касался себя,
вспоминая апрельскую женщину из черно-белого календаря, или ее брат,
или восемнадцать лет назад пропавший без вести, но не я.

это был не я, кто пытался до тебя дозвониться из разных городов
с невыразительными очертаниями, приведенных в движение внутренним крушением.
не я, чтобы молчать в трубку, не я, чтобы сообщить о прогнозе погоды
в балканском поселке с красными солнечными зонтиками арбузной мякоти
или чтобы называть имена встреченных девушек. не я в номере дешевой гостиницы,
в кабине публичного туалета, захлебнувшийся, передознутый, повесившийся на ремне.

не я набирал твой номер, прячась по амстердамским ночным клубам,
чтобы, не получив ответа, напиваться вместе с грубыми моряками.
не я в то утро в Лондоне, выпросив пенсы у светловолосой французской туристки Анны.
это ни в каком случае не мог быть я, нет этому ни свидетельств, ни мотивов.
если и состоял прежде в каких-то списках, то давно уже вычеркнут и забыт,
по адресу прописки не живу да, возможно, и не жил никогда.

между мной и тобой, и этим свихнувшимся есть пространство, не под силу междугородним,
это расстояние более сгустившееся, чем небытие, даже лучик здесь не проскочит.
отсюда даже в снах не увидать.
я не знаю, где я был все это время, у меня нет никакого алиби, нет точки отсчета.
я не знаю, кем я был, я ждал, пока круг подозреваемых
не сузится вокруг меня.

ПОПЫТКИ

Профессор входит в аудиторию
в ореоле трех жен и многочисленного
потомства, эмиграции, империй,
признания. Двадцатилетняя официантка
мучает сумочку. Она хочет понять,
что делать сегодня вечером, чтобы
это казалось правильным завтра утром.
Она слушает, невысокая, на стуле.
Злая бестия, маленькая официантка,
обсчитавшая не одного мужчину,
хохотавшая над Книгой Перемен
и прогнозами гадального салона
"ТеоАстра". Она пришла слушать
профессора, а профессор, присев
на краешек стола, повторяет: "Дамы
и господа, дамы и господа..." Темой
его выступления будут – истины и
еще раз истины. Он шикарно водит
глазами и смотрит на часы. Потом
все стоят и курят в коридоре,
один черноволосый поэт бросает
взгляды. Истина движется к нам
как лед весной, на его белых глыбах
сидят боги, унесенные рыбаки.
Постепенно солнце обыденности
заставляет их сойти на берега Европы,
Азии, Африки. Профессор обещает
встретиться через миллион лет.
Официантка, дочка китайца и
марокканки, делает выводы:
если к каждому из ее клиентов
подойти с одним и тем же вопросом,
многие из них больше никогда
не придут к ней обедать.





а в разговоре Пятигорского с Амелиным есть такой момент

Г. А. ...Вам определенно нравится слово “попытка”.

Улдис Тиронс снял хороший фильм о нем. "Philosopher Escaped". Ну, как бы речь даже не о фильме. Можно было бы даже просто поставить видеокамеру, включить и отойти...

Латвийская железная дорога

я знаю разлуку и усталость на перронах, в залах ожидания,
ловкие пальцы, пересчитывающие деньги в окошке кассы,
я знаю скучные узоры на билетах в местах сгиба,
толчею в пустых и забвенье в переполненных вагонах,
лица заснувших пассажиров, когда те взмахивают руками,
задевая близсидящих, бормоча неясные слова;

я знаю и прокуренный тамбур, острый запах туалета,
мутный металл унитаза и раковины, черный переход между вагонами,
обреченность последнего поезда, лязг колес, свистки,
шлагбаумы железнодорожных переездов, шпалы рельсов,
грустные жесты дежурного по станции, в дурацкой шапке с жезлом
ожидающего поезд у платформы, где никто не сходит;

я знаю сиденья различной жесткости, туго отворяемые окна,
вялые пейзажи в них, чужие разговоры, запах пота,
бесплатные газеты, что прочитав оставляют на сиденье,
потерянные, брошенные вещи – сумочки, перчатки, зонтики –
ручки раздвижных дверей, бесчисленные отпечатки пальцев,
и полустертые наклейки с надписью курить запрещено;

я испытывал легкую дрожь, услышав шорох в динамиках
и затем выразительный голос, объявлявший названия станций,
я был пассажиром среди пассажиров, верным железнодорожной системе,
всегда с неясным беспокойством ждавшим того момента,
когда кондукторша во имя Всесильного Бога Железной Дороги
выжмет на моем билете горький, горький поцелуй.

Тишина назначает час и место,
Куда явиться мы так и не решаемся,
Но так или иначе оказываемся там,
Войдя совсем в другую комнату или роль.
Тогда некоторое время мы приходим в себя,
А параллельно замечаем, что хозяев нет,
В прихожей разбросаны шарфы и перчатки,
За зеркало заткнуты билеты на какую-то давнюю
Постановку, а в заварном чайнике темно-
Коричневый налет от высохшей жидкости
И мелкий хворост чаинок, переживших себя.
Кто ты, Авраам Линкольн? Кем ты приходишься
Розе Люксембург? Довезет ли тебя поезд
До станции, утонувшей в лопухах и рябине?
Мы глотаем воздух из шкафчиков с посудой,
Из буфетных закоулков и шляпных коробок.
Стены здесь совсем не там, где должны быть.
А люди спят или играют в лото.

* * *

Искусство французского кино
Подразумевает автомобиль, разговор на солнце,
Сломанную, как печенье, судьбу,
Встречу мужчины с не его женщиной,
А потом с женщиной, которая курит натощак.
Должно быть еще много моментов,
От которых таблетка против головной боли
Может раствориться прямо в воздухе.
А в финале, когда у всех появляется какой-то шанс,
Посылают мальчика за вином, а он всё
Тратит на конфетти.

Парни зажгли лампочки, елочные игрушки,
Обвешались лампочками и танцевали,
В майках с длинными рукавами,
В штанах с пустыми карманами.
Это был Лондон. Нью-Йорк. Москва.
Кемерово. Гданьск. Любой другой
Город свыше 25 000 жителей, потому
Что если меньше, то ты одиночка и сам
Как лампочка без гирлянды. Потом
Пришли девушки, принесли смех,
Холод с улицы, еще алкоголя, чипсы.
Просто вечеринка, одна из многих,
Момент истины, короткий как
Бородка одного из участников.
Звучали гитары, барабаны, какой-
То модный слегка гнусавый голосок
Из больших коричневых динамиков
Пел о чем-то неважном важном.
Просто вечеринка. Просто комната.
Просто всем до лампочки, всем
По двадцать, всем еще по сто.

fs – классный
явился как всегда весь в черном
на презентацию своей книги под названием «Тоски больше нет»
в театральный клуб «Гамлет»
и перемежал чтение клипами своей любимой группы Sisters of Mercy
а потом поставил песню каких-то английских панков
посвященную польской «Солидарности»

радуют меня такие поэтические чтения

а книжка – вполне достойная
переводить fs, наверное, одно удовольствие
вот даже я сейчас парочку перевел (с латышского перевода Гунтарса Годиньша)


( а именно )

Давайте уедем в страну,
Где говорят негромкими, простыми предложениями
Выпить, закусить, согреться,
Сходить в кино, помолчать.